Саймон Уильямс всегда знал, что жизнь — это плохо прописанный сценарий. Унаследовав семейный бизнес, он с тоской смотрел на голливудские холмы, мечтая о свете софитов, а не о счетах за сталелитейный завод. Судьба, впрочем, оказалась сценаристом с извращённым чувством юмора. Вместо роли в блокбастере он получил суперсилы, костюм в стиле диско и позывные «Чудо-человек». Его агент, бывший спец по трюкам, твердил: «Это твой уникальный selling point! Трагедия, экшн, личное преображение — публика это сожрёт!»
Но Голливуд встретил его не овациями. Кастинги на роли супергероев проваливались: «Слишком искренне», — морщились продюсеры. Его попытки снять автобиографическую драму упирались в бесконечные заметки: «Можно больше налёта цинизма? Зритель не поверит в такого чистого парня». Он метался между съёмками дешёвых ток-шоу, где ведущие спрашивали о «тканевой воздухопроницаемости трико», и абсурдными предложениями снять реалити о буднях «бывшего промышленника в лице». Его слава была странной — узнавали чаще по мемам, чем по подвигам.
В итоге Саймон нашёл свою нишу. Не в качестве актёра, а как живой укор всей индустрии. На премии, где вручали «Золотого идола» за «Лучшее экранное воплощение мультивселенной», он, случайно пробив купол из хрусталя, произнёс речь о том, как настоящая невероятность редко укладывается в трёхактную структуру. Зал зааплодировал — это было самое искреннее выступление вечера. Наутро студии наперебой предлагали права на экранизацию этой самой речи. Саймон лишь усмехнулся, паря над городом, где вымысел всегда был дороже правды, даже самой чудесной.
